Александр Шленский. Туалет "Торжество ультракоммунизма"





Дорогие потомки! Если вы не станете совершеннее и чище, мудрее и человечнее, чем мы, то идите вы к черту!
Альберт Эйнштейн

С тех пор как ультракоммунизм одержал безоговорочную победу на территории всей страны, жизнь во многом изменилась. Было покончено с аномальными явлениями прошлого, и жизнь обрела прочные рамки и твердый порядок. Многие вещи изменились в корне. Например, дома стали строить цилиндрической формы, высотой в сорок этажей. Каждому индивиду пожизненно выделялся жилой сектор в одном из цилиндрических домов, а слова "квартира" и "комната" были запрещены к употреблению и внесены в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений.
Если индивид хорошо проявлял себя на коммунистическом производстве и в быту, его жилой сектор расширялся за счет соседей - особый механизм автоматически сдвигал стену по радиусу на определенное число угловых градусов. Иногда стена могла сдвинуться настолько, что индивид средней длины мог улечься поперек сектора, лишь слегка согнувшись. Отстающих и неуживчивых, напротив, наказывали. Стены секторов, занимаемых этими индвидами, автоматически сдвигались, и могли сдвинуться так, что индивид средней ширины мог с трудом стоять в самой широкой части своего сектора, сдавленный стенами, у самого отверстия спуско-подъемной шахты. Наказание это именовалось "сужением жизненного угла в воспитательно- методических целях".
Стоять целый день в секторе с суженным до предела жизненным углом было тяжело и опасно - можно было случайно заснуть и свалиться вниз, в спуско-подъемную шахту, где на самом дне торчал острый и длинный штырь фиксатора подъемной кабины. Уже не одного наказанного индивида, заснувшего по преступной небрежности, сняли с этого штыря и отправили на фабрику переработки белковых субпродуктов. На эту фабрику направляли всех, кто не подавал признаков жизни. На фабрике привезенный материал использовали для приготовления корма. Слово "похороны" было запрещено к употреблению и внесено в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений.
Рабочие сутки имели постоянный и неукоснительный распорядок. Работать было принято по ночам. Сутки начинались с вечера и кончались вечером. Каждый вечер индивиды перемещались из жилого сектора на производство, а утром возвращались назад в свой жилой сектор. Днем всем индивидам надлежало спать в жилом секторе. Слово "выходной" было запрещено к употреблению и внесено в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений.
В каждом жилом секторе располагался строго один индивид. В жилых секторах категорически запрещалось срать, размножаться и принимать пищу. Все эти общественно-необходимые операции в нерабочее время полагалось проделывать в общественном туалете. Туалет, обслуживающий юго-западную группу секторов, располагался в рукаве подземного коридора, соединявшего жилые секции с производственными и складскими помещениями. Все передвижения и перемещения производились по подземным коридорам - выход на поверхность был строго воспрещен, да и самих выходов давно не существовало, все они были замурованы. Что делается на поверхности, и почему туда нельзя выходить, никто не знал, да и знать, в общем, особо не хотел.
Почувствовав определенный позыв на низ, я согласно инструкции, нажал на кнопку грязно-коричневого цвета. В ответ на вызов, к моему жилому сектору номер 2745-ЮЗ с лязгом и скрежетом подошла подъемно-опускная кабина. Я зашел в кабину, чувствуя как скопившийся кал подпирает промежность. Кабина начала опускаться вниз, вибрируя и раскачиваясь. В транспортно-переходном коридоре светили грязные неоновые лампы, пахло мокрым цементом, мочой и ржавчиной. Я подошел к большому проему с надписью "Туалет "Торжество ультракоммунизма". Двери в проеме не было. Дверей вообще нигде не было, а само слово "дверь" было запрещено к употреблению и внесено в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений.
В туалете существовала определенная последовательность процедур. Перед тем как начать срать, полагалось принять одну порцию корма. Слова "пища" и "еда" не были запрещены к употреблению, но считалось, что слово "корм" наилучшим образом отражает общественный характер питания и его трудовую направленность. Я подошел к ржавому железному столу, к которому была приварена общественная миска, и нажал на кнопку кормораздатчика. Кормораздатчик выплюнул в миску одну порцию полужидкого корма, которую индивид со средней емкостью желудка съедает зараз. Я взял рукой часть корма и отправил в рот. Корм был едва теплым и на вкус сильно отдавал дерьмом - тем самым, которое в данный момент ломилось наружу через мой задний проход.
Нельзя сказать, чтобы я чувствовал себя хорошо в этот момент, но я не возмущался, так как в мой мозг, как и в мозг каждого индивида, был вживлен так называемый "Автоматический подавлятор возмущения". Слово "подавлятор" было ультракоммунистическим неологизмом, введенным вследствие того, что с момента установления ультракоммунистического порядка слово "подавитель" стало обозначать не устройство, а название одной из ведущих командных должностей в аппарате управления. Подавители были ответственны за спокойствие и порядок во вверенных им сегментах и секторах. Существовала строгая иерархия. Верховный подавитель подавлял Генеральных подавителей, каждый Генеральный подавитель подавлял Главных подавителей, Главный подавитель подавлял Секторального подавителя, а Секторальный подавитель подавлял свой сектор. Чем сильнее он его подавлял, тем быстрее он мог стать Главным подавителем, и так далее.
Над дверным проемом, ведущим в кабинет любого Подавителя, всегда висел лозунг:
"Всякая власть держится исключительно на подавлении, подавлении и еще раз подавлении".
Подавители были ответственны за своевременное вживление подавляторов в мозги индивидов и периодическую проверку их работоспособности. Посещение общественного туалета было одной из таких проверок. Подавлятор обеспечивал полную сохранность интеллекта, критических воззрений, оппозиционных настроений, но полностью блокировал способность возмущаться и желание что-либо менять. Подавлятор был новейшим достижением ультракоммунистической демократии и использовался повсеместно.
Покончив с кормом, я направился к кабине. Чем ближе я подходил, тем сложнее было идти - кругом валялись кучи дерьма, засыпанные хлоркой. Не все индивиды успевали дойти до кабины после приема обязательной порции корма. Я почувствовал острейший позыв, сильно пукнул, и кое-как удержав остальное, ускорил шаг. В ответ на звук и запах моего пука раздалось царапанье и шуршание. Я поднял взгляд и увидел, что на потолке зашевелился в своей паутине огромный паук-говноед. Паук был голоден и нетерпеливо ждал, когда я начну срать. Я не любил пауков, хотя никаких других животных я никогда не видел.
- Подождешь, скотина! - недружелюбно сказал я, заходя в кабинку и спуская штаны.
Паук вздрогнул, понимающе моргнул густыми длинными ресницами и попятился вглубь своей паутины. Паук понимал человеческую речь и жесты, но сам говорить не умел. Паук-говноед появился на свет в результате аварии во время генетического эксперимента. Одно из подразделений карьерно-добывающего ультракомтруда заказало серию таких экспериментов с целью вывести более экономного и эффективного работника, чем стандартный индивид, который тормозил рост показателей карьерных разработок и не мог достичь желаемой производительности труда. По недосмотру кого-то из генетически измененных индивидов, работавших в лаборатории, какое-то лабораторное животное ухитрилось сбежать из своей клетки и насрать в одну из реторт, где вызревал опытный организм. В результате на свет появился организм с восемью ногами, который вместо того, чтобы жрать стандартный корм и добывать руду, жрал дерьмо и ничего не желал добывать, а при первой же появившейся возможности сбежал из лаборатории и стал размножаться и селиться где попало. По большей части пауки селились в туалетах, где им легче всего было достать еду. Поэтому правила поведения в туалете предписывали немедленно засыпать хлоркой ту часть дерьма, которая не попадала в горловину унитаза. Хлорку пауки не переносили. После введения процедуры хлорирования популяция пауков стала уменьшаться. Отсутствие необходимого количества еды не давало паукам нормально размножаться. Иногда голодный паук спускался вниз, нажимал лапой на кнопку кормораздатчика и с отвращением сжирал из общественной миски порцию стандартного корма, который слегка пах его привычной пищей. Но этот корм мог только поддержать жизнь в его рыхлом волосатом теле. Для размножения пауку требовалось дерьмо, много дерьма.
В кабине стены были густо исписаны засохшим дерьмом, кучи засыпанного хлоркой дерьма теснились на полу, а в углу стояла большая бочка с хлоркой, на которой было написано:
"Индивид! Незамедлительно засыпь хлоркой испражнения, не попавшие в горловину унитаза".
Я уже хотел было натужиться, но тут из дальнего угла кабины показалось морщинистое лицо, а затем выплыла грязная, перемазанная говном старуха. Старуха подошла ко мне, осклабляясь и разевая запавший слюнявый рот с единственным клыком на нижней челюсти. Это была бабка-минетчица.
- Иди отсюда! - замахнулся я кулаком на бабку, - не видишь что ли, я срать хочу!
- Да ты сри, внучек, сри. А пока ты срать будешь, я у тебя отсосу.
Слова "внук", "сын", "дочь", "мать" и все прочие слова, выражавшие родственные связи, были запрещены к употреблению и внесены в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений. За употребление этого слова старуха рисковала быть отправленной на фабрику белковых субпродуктов несмотря на явные проявления признаков жизни. Это наказание было одним из наиболее радикальных наказаний ультракоммунистической эры. Может быть именно поэтому такое нежданное ласковое старинное обращение смягчило мое сердце и наполнило его странным и неожиданным чувством любви и благодарности.
- Ладно, соси, - разрешил я, - А ты меня никакой дрянью не заразишь?
- Что ты внучек! Никак не заражу.
Тут бабка одним махом схватила горсть хлорки из стоявшей рядом бочки и сунула себе в рот, а затем рукой зачерпнула воды из унитаза и запила хлорку. Пополоскав, бабка выплюнула хлорную воду в унитаз. У меня защипало в глазах. Паук на потолке вздрогнул: он не переносил хлорку. Старуха радостно продемонстрировала мне изъязвленные от постоянного контакта с хлоркой синюшные губы и бледные десна и выразила живейшее желание начать сосать.
Я взгромоздился на унитаз, но тут голодный паук на потолке умоляюще-отчаянно замахал волосатыми лапами. Я слез с унитаза и присел на корточки в уголок, держась за бочку с хлоркой. Позыв был уже нестерпимым, и я начал срать, а бабка начала у меня сосать, громко чмокая. От хлорки мой мочеиспускательный орган немного резало, а в общем было даже очень приятно. От ощущения блаженства, которое мне приносило долгожданное чувство облегчения моего чрева от дерьма, совместно с сосательным эффектом, я расслабился и не заметил, как паук крадучись спустился вниз на толстой нитке и прокрался к моим ногам. Обнаружил я это только когда я услышал у себя из-под ног торопливое голодное чавканье - наконец-то восьминогая тварь добралась до любимой пищи. Паук торопливо чавкал, поганая бабка чмокала слюнявыми губами ему в такт, перекатывая мой мочеиспускательный орган по голым деснам, а я срал от всей души. Почему-то я никак не мог отучить себя от слова "душа", которое уже давно было запрещено к употреблению и внесено в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений.
Мой мочеиспускательный орган, сильно набухший в бабкином рту, внезапно вздрогнул, начал сокращаться и вибрировать, а бабка стала со всхлебыванием поглощать льющуюся из него репродуктивную жидкость, делая громкие утробные глотки. Питаться репродуктивной жидкостью не было запрещено, а бабка по старости и болезни желудка не могла усваивать стандартный корм. Поэтому она и сидела уже много лет минетчицей в туалете юго-западной группы секторов, носившем величественное название "Торжество ультракоммунизма". Местные ультракоммунистические власти относились к бабке снисходительно. В других секторах Подавители в порядке личной инициативы направляли специальные команды для проверки туалетов, и всех найденных минетчиков отправляли на фабрику белковых субпродуктов, несмотря на очевидные проявления признаков жизни.
Отсосав, бабка встала, икая и порыгивая, и попятилась задом в свой угол, где были свалены грязные вонючие засаленные тряпки. Бабка легла и скорчилась на этих тряпках, икая и хрипя. В животе у нее что-то булькало. Я слегка пнул ногой не прекращающего чавкать паука и засыпал остатки дерьма хлоркой из бочки, согласно инструкции. Паук подпрыгнул, и пробежав по стене, забрался к себе на паутину. Слишком грубо обращаться с пауком было нежелательно. Паук мог обидеться и плюнуть в глаз дерьмом. Плевался паук метко, но прибегал к этому методу защиты крайне редко - когда его сильно обижали. Сам паук никогда не срал. Дерьмо усваивалось в его организме без остатка.
На стене кабины все еще можно было прочитать древнюю надпись:
"Индивид! В целях экономии туалетной бумаги используй ее с обеих сторон! Нарушители данного правила будут выявляться общественными контролерами и караться сужением жизненного угла на два угловых градуса на срок до сорока рабочих суток".
Никакой туалетной бумаги в туалете не было. Она кончилась полвека тому назад, через десять лет после начала ультракоммунистической эры, и с тех пор больше не производилась.
Я вытер задний проход ладонью и сполоснул руку в унитазе, подтянул штаны и пошел к умывальнику. После приема корма и посещения кабины положено было почистить зубы. На ржавой густо заплеванной железной раковине стояла коробка с зубной хлоркой, а рядом с ней лежала общественная зубная щетка. Ручка у щетки была металлическая, к ней была приклепана толстая железная цепь, противоположный конец которой был приварен к раковине - чтобы щетку не унесли из туалета. Из щетки торчала редкая грязная щетина, измятая и погрызенная бесчисленным множеством вонючих ртов. Щетка гадко пахла застарелым зубным налетом. Я обмакнул щетку в хлорку и сунул в рот. Во рту и в носу у меня немедленно задрало от хлорки, из глаз потекли обильные слезы. Паук на всякий случай подполз поближе в надежде, что я обосрусь от хлорки. Со многими это так и происходило. Но на этот раз пауку не пришлось поживиться: я спокойно дочистил зубы и повернул кран, чтобы сполоснуть рот. Из крана с хлюпаньем потекла густая ржавая вода с хлопьями и слизистыми комками зеленовато-черного цвета. Вода неприятно пахла - не дерьмом, а чем-то гораздо более скверным. Кое-как сполоснув рот и выплюнув слизистые комки с хлопьями, я подождал, пока пройдет резь в глазах, и вышел из туалета в коридор.
В коридоре мой путь лежал к Могиле неизвестного ультракоммуниста. После каждого посещения туалета было положено молча постоять у Могилы и подумать о Вечности и о Справедливости. Могила неизвестного ультракоммуниста представляла собой большой цементный куб, высотой в две длины среднего индивида (слово "рост" было исключено из употребления как содержащее непозволительные коннотации на строжайше запрещенные слова "гордость", "надежда" и "изменение"). Вокруг этого куба было установлено заграждение из металлических цепей и колючей проволоки. На каждой из четырех сторон монумента можно было прочитать надпись:
Человек может приспособиться ко всему.
Слово "человек" было запрещено к употреблению и внесено в список запретных слов, которые надлежало забыть в течение двух поколений. Единственное место, где можно было прочитать это слово, была Могила неизвестного ультракоммуниста. Встроенные детекторы проверяли реакцию мозга индивида на прочтение этого слова. В случае обнаружения возмущения, раздражения и иных подобных чувств, специальная команда немедленно забирала этого индивида и отправляла его на реимплантацию.
Я глубоко вздохнул. Посмотрел на надпись. Ну что же, человек или индивид... Какая в сущности разница, как назвать существо, которое отличается от паука на потолке только количеством ног и тем, что может говорить некоторые слова, которые еще не запрещены к употреблению? И то и другое существо появляется из Вечности и уходит в Вечность, и какая разница, что оно жрет и чем оно чистит зубы? Главное - спокойно пройти через все, что тебе положено, и ни в коем случае не возмущаться, и не пытаться что либо менять. Потому что когда начинаешь пытаться что либо поменять, то всегда получается не лучше, а только хуже. В этом плане Подавлятор - великолепное изобретение эпохи ультракоммунизма, потому что он дает возможность существовать спокойно, не возмущаться, не протестовать, сознавая всю бесполезность протестов и возмущений. Всякая система стремится к наиболее устойчивому и стабильному состоянию - это наиболее общий закон физики. И в этом плане эпоха ультракоммунизма с ее незыблемым порядком - это самый закономерный итог всего предшествующего развития. Я счастлив, что существую именно в это время, наиболее убедительное время из всех существовавших эпох.
Индикатор детектора возмущения резко звякнул и зажег зеленую лампочку. Возмущения не зарегистрировано, все в норме, мне можно было идти в свой жилой сектор. Но я решил еще постоять у Могилы и подумать о Вечности и о Справедливости. Если я это буду делать достаточно часто, меня через какое-то время заметят, специальная команда заберет меня прямо в коридоре, мне вживят второй Подавлятор и назначат Секторальным Подавителем. Я стоял и не знал, лучше мне от этого станет или хуже... Мне и так было неплохо после облегчения живота и минета. Просто мне почему-то захотелось подольше постоять у Могилы и подумать о Вечности и о Справедливости. Ведь такое желание не является ни возмущением, ни желанием что либо изменить, и разумно устроенный Подавлятор никак не может этому воспрепятствовать. Иногда мне кажется, что это не Подавлятор вживлен в мой мозг, а наоборот - мой мозг вживлен в Подавлятор, и я думаю, что это самая разумная и правильная точка зрения, придерживаясь которой, можно со временем расширить свой жизненный угол до максимального предела и обрести настоящее счастье.

Александр Шленский. Туалет "Торжество ультракоммунизма"